Добро пожаловать на ГУДЁЖ.ру!!!

ПИСАНИНА

Дом Ненужных Мыслей

В Доме с Плюшевыми Стенами жил розовый Дятел. Был он размером с доброго бройлера, крыльями пользовался редко, перемещаясь с помощью огромных когтистых лап, по антииронии Дарвина снабженных перепонками.
Главной обязанностью Дятла было избавлять жильцов Дома с Плюшевыми Стенами от Ненужных Мыслей.
Жильцов было много. И Мысли к ним приходили самые своеобразные.
Больше всего Дятел любил начинать утро с Той, Которая Потеряла. С утра он входил в ее плюшевую комнату, стараясь не шебуршать перепонками. Потерявшая спала, свернувшись калачиком на плюшевом татами, закатанном в подобие гнезда.

В голове у Потерявшей всегда было Пусто и Стерильно, чего не скажешь о комнате. В комнате нежился полумрак, а по полу, креслам и столикам были раскиданы Ненужные Мысли. На полу рядом с гнездом валялась Мысль о Заряженном Револьвере, похожая на большую черную пиявку. Люстру покрывала патина Мыслей о Том, что Было бы если бы Она Поступила По-Другому. Мысли-близнецы о Невозможности Жизни без Потерянного наматывались на шестеренки Башенных Часов, которые потеряли голос, когда в комнате поселилась Потерявшая. Рядом с раковиной, похожая на серебристые трусики, валялась Мысль о Том, что Может Быть Все Еще Будет Хорошо. И каждый раз Дятел собирался оставить ее на месте, но машинально склевывал вместе с остальными, ругал себя за это и обещал больше никогда этого не делать. Потерявшая безмятежно спала стерильным сном без мыслей, а Дятел переходил в следующую комнату к Хвастуну.

Здесь можно было шуршать лапами сколько влезет, все равно ничего не было слышно: Мысли Хвастуна с грохотом выпрыгивали на головы, разбегались по комнате и набрасывались на Дятла. – Лексус!, - рычала одна. Дживанши! - верещала другая. - Коттедж! - Рыжее боа! - Сейшелы! - Блестки! - Бисексуалы! - Кредитки! - Прощай, хрущоба! - Клубимся! Дятел настолько шалел, что просто не успевал склевать все Мысли и убегал в затхлую комнатку к Той, у Которой Всегда Все Плохо.
Ее Мысли походили на расжеванные ириски, всегда одинаковые, всегда тягучие. Приходилось залезать к ней в голову и тащить эти бескрайние тянучки. Что раздражало Дятла больше всего - их никогда не удавалось вытянусь до конца и откуда они брались в таком количестве было непонятно. А Та, у Которой Всегда Все Плохо пыталась затянуть его в трясину из своих тягучих мыслей и приходилось спасаться бегством в следующую комнату к Ваятелю.

Ваятеля Дятел откровенно побаивался, потому что Мысли, едва вылетев из его Головы, немедленно застывали в гипсе (а иногда и в мраморе) и становились несъедобными. Череп у Ваятеля тоже был бронзовый, лысый и скользкий, безо всяких зазоров. В редкие разы, когда Дятлу все-таки удавалось его открыть, из головы Ваятеля высовывались неопознанные чудища, которые норовили Дятла тут же сожрать. А Ваятель принимал его за Ненужную Мысль и пытался запечатлеть в мраморе. Дятел метался по гипсовому ущелью и с трудом удирал к Тому, кто Всегда Одинок.

В комнате Одинокого было пусто, только посредине стояло высохшее дерево, заскорузлое и поникшее. Мысли Одинокого, всегда одинаковые и безвкусные разлетались по комнате подобно октябрьским листьям. Как ни странно, но Одинокий не был одинок: в дупле поселилось забавное существо – мохнатая восьминогая гусеница Крыбля с треугольными ушами , умеющая уютно урчать. Крыбля питалась компотом, который она намастырилась варить из мыслей Одинокого.
Всеми силами Крыбля старалась дать понять Одинокому, что она рядом: садилась перед ним на четыре задние лапки и гладила его четырьмя передними, урчала и щекотала его пушистым хвостом и даже добывала Волшебные Каштаны, чтобы порадовать Одинокого. Но Одинокий пестовал мысли об Одиночестве и ковырял в зубах коротким самурайским мечом. Дятел приветливо здоровался с Крыблей, клевал Мысли не попавшие в компот, и входил в следующую комнату к Герою-Затейнику.

Мысли Героя вертелись смерчем по комнате, и их не так то легко было поймать. Комната Героя-Затейника была завалена останками побежденных чудищ, непринятыми дарами, лоскутами яркой парчи, сломанными софитами, портретами соблазненных поклонниц, потускневшими медалями, неявленными шедеврами… Между всем этим метались Мысли о Несовершенных Подвигах, настолько юркие, что даже сам Герой не мог их поймать, и ему приходилось ставить на них капканы.

Однажды Дятел попался в Капкан, поставленный Героем–Затейником на Мысли о Подвигах. Орать Дятел не умел, и, даже обладая более чем экстравагантным оперением, в куче хлама Героя-Затейника был совершенно незаметен. Дятел начал истошно стучать по капкану клювом, так что все геройские мысли сбежались к нему. Пока Герой-Затейник вспоминал Пароль, Открывающий Капкан, Мысль о Заряженном Револьвере выскользнула из Клюва Дятла и уползла в комнату Одинокого. Там ее нашла Крыбля, которая, осознав, что как ни урчи и компот ни вари, Одинокий все равно будет пестовать Одиночество. И тогда Крыбля достала из дупла «Магнум» и выстрелила в свою голову с треугольными ушами, на минуту выведя Одинокого из оцепенения.

Ваятель был потрясен, когда из гипсового ущелья вышел человек с самурайским мечом, гусеницей с треугольными ушами и дымящимся револьвером.
- Теперь я наконец-то понял, ЧТО ТАКОЕ ОДИНОЧЕСТВО, - не размениваясь на преамбулу сказал человек. - Теперь рядом действительно НИКОГО.

Вятель немедленно претворил в мрамор гусеницу с треугольными ушами, мечом и револьвером («Одинокий воин», зал пост-импрессионизма , Музей Изобразительных Искусств им. Пушкина на Волхонке).

Одинокий успел смыться в соседнюю дверь. Там его Затянула Мыслями Та, у Которой Всегда Все Плохо, так что Одинокий никогда больше не был Одинок. Впрочем, Счастлив тоже.

Утром Дятел, прихрамывая на закапканенную Героем-Затейником лапу, вошел в комнату к Той, Которая Потеряла.

Мысль о Заряженном Револьвере сменилась Мыслью о Колесах Забвения. Находясь в расстроенных чувствах, Дятел совсем забыл о Мысли о Том, что Может Быть Все Еще Будет Хорошо, которая подобно серебристым трусикам свернулась под умывальником.

И когда Дятел проковылял к Башенным Часам, Мысль о Том, что Может Быть Все Еще Будет Хорошо медленно заползла в стерильную Голову Потерявшей. Часы зашлись Боем, от испуга Дятел впервые воспользовался крыльями, взлетел и застыл в мраморе.

Я до сих пор смотрю на Часы и думаю, почему на них сидит птица с оперением такого идиотского цвета.

Если бы в Доме с Плюшевыми Стенами не было перегородок, Розовый Дятел вообще не был бы нужен.

Октябрь 2006

БЕГЛЕЦ

У нас крошечная хибара - два на три или около того, но нам вполне хватает. Два самодельных топчана, покачивающий бедрами столик и отродье табуретки, на которое мы ставим вскипевший чайник - больше ничего и не надо. На топчанах мы спим, едим и без конца занимаемся любовью. Если бы у нас были гости, мы посадили бы их на топчаны.

В тесном предбаннике стоит чадящая буржуйка, с которой может найти общий язык только Хлоу. Предбанник - территория дров, кипятка и супа. Стараясь не обжечься, Хлоу открывает дверку, и красные отблески начинают свою дикарскую пляску на вычерченном холодном профиле.

Хлоу - не настоящее имя. Это то имя, которым я называю его про себя. "Хлоу-хлоу" он уютно выделывает носом, когда спит. Он и не подозревает о том, что во сне принимает человеческий облик и храпит. Я никогда не говорю ему об этом.

Хлоу - настоящий психопат. Я - тоже. Я никогда не говорю ему об этом, он и сам знает.

Жужжание слепней-мутантов изредка нарушают далекие электрички. Поселок давно вымер и зарос зеленой щетиной сорняков после серии ядовитых выбросов химзавода. Забитые бурьяном огороды объявлены непригодной и опасной для человеческого проживания местностью. Нам с Хлоу до этого нет никакого дела.

В отличие от меня, Хлоу ведет счет дням. На рассвете он обязан влезать в форменные брюки, брать сверток с чистой рубашкой, брести 2 километра до железки по джунглям, обливаясь потом и отгоняя слепней, и наугад ждать электричку. Часов у нас нет. Но нам до этого нет никакого дела.

На вокзале в городе Хлоу развязывает сверток и надевает чистую форменную рубашку. Его обычную рубашку, пропитанную потом и усеянную репейниками, я потом стираю в разбитом тазу. Мне нравится стирать рубашки Хлоу.

Когда он уезжает, я ухаживаю за кабачками. Кроме нас с Хлоу и кабачков вокруг нет ничего цивилизованного. Иногда Хлоу называет их "моими младшими братьями":

- Твой младший брат опять увял,- и Хлоу заходится небритым смехом курильщика.

Расчистив полянку с кабачками от сорняков, я ложусь на примятую траву и смотрю на небо. Если бы у нас было чтиво, я бы читал. Но у нас нет ни единого клочка бумаги с печатным словом. Буржуйка поглотила остатки "подвалов" коммунистических газет , которым была изнутри оклеена хибара. Буржуйка поглотила газеты с моими фотографиями и приметами, которые раньше приносил Хлоу. Наверное, я уже разучился читать.

Где-то далеко, в городе, у Хлоу есть работа, квартира, машина, и даже девушка. Все это ему не принадлежит. До встречи с Хлоу я всегда был ничей. Хлоу - собственник, но до встречи со мной у него не было ничего своего собственного. Я стал первой собственностью Хлоу. Теперь у него есть я. Теперь Хлоу спит только со мной. По большому счету мы обошлись бы и одним топчаном.

До того, как Хлоу привез меня сюда, он никогда не спал с парнями, До того, как меня кинули в дурку, я тоже никогда не спал с парнями. Я научил Хлоу всему, чему научили меня. В дурке я стал интересоваться знаками Зодиака после того, как меня отымел восьмой по счету Скорпион. Я очень нравился Скорпионам. Хлоу тоже Скорпион.

Скорпионам не чужд мелкий садизм. Иногда Хлоу выходит за дверь и ссет на кабачки чтобы меня позлить. Кабачки вянут. А Хлоу ржет небритым смехом курильщика:

- Твой младший брат опять завял.

Настоящий психопат.

…Это была очень странная ясность, когда нет учащенного дыхания, страха загнанного зверя, ощущения погони - все это будет потом, отходняк прихватит тебя, засосет под ложечкой и от реакции затрясутся руки. А сейчас - пора действовать.

Бритый затылок и маленькая красная лужица, растекающаяся по хвойному настилу. Я не хотел убивать этого мужика в лесу, просто он чем-то отдаленно походил на меня, и нельзя было манкировать возможностью получить хоть какие-нибудь документы и одежду. Сойти за Щелыгина Дмитрия Владимировича, 19.. года рождения. Водолея, если верить паспорту. На деньги я не рассчитывал - зачем брать с собой в лес деньги?

Никаких железных дорог. Никаких городов ближе, чем за тысячу километров отсюда. На шоссе и к дальнобойщикам - может сойду за заплутавшего шоферюгу.

По-любому мне надо было перейти "железку". Рельсы молчали. Из за угла заброшенной кассы на захолустной станции вышел высокий кряжистый мусор. У мусора был цепкий взгляд и из кармана торчала дырявая авоська. Даже тогда не засосало под ложечкой. Можно было убежать, но зачем. Из-за другого угла выйдет другой мусор с авоськой и цепким взглядом. Был один шанс из ста, что я сойду за Щелыгина Дмитрия Владимировича, лежащего ничком под разлапистой елкой. Над полуразрушенными перилами платформы зелень сияла апрельской дымкой, и по всем ментовским отделениям края были разосланы мои фотографии и приметы.

Он потребовал документы, кося зеленым глазом, чтобы я не сбежал. Документы были совершенно не нужны. И так было ясно, что я тот самый бритый психопат, сбежавший двое суток назад. Не вооружен, но очень опасен. Убийца-рецедивист. Задержать живым, но, при необходимости стрелять, можно и мертвым. Чем скорее, тем лучше: может положить еще кучу народа. И положил.

Он был готов к нападению. К перу. К заточке. К стволу. К первому попавшемуся металлическому предмету. Он явно был идиотом: зачем было спрашивать документы и подпускать меня так близко. И без того было ясно, что я - это я. Рысьи глаза горели холодным огнем. У всех Скорпионов холодные глаза. Черт его знает, зачем он дал поцеловать себя в губы…

Химический поселок был единственным местом, где никому не пришло бы в голову искать собственность Хлоу. Отделение Хлоу должно было следить за тем, чтобы никто не нарушал границ отравленной зоны. Неужели нашлись бы охотники патрулировать засыпанные химией непролазные джунгли, обливаясь потом и отбиваясь от слепней? С момента получения приказа о периодическом патрулировании никто из отделения Хлоу ни разу не был в поселке.

Я не знаю, зачем он бывал здесь раньше. Он отодрал заколоченную дверь сторожки. Достал спрятанный под притолокой колун. В зарослях разломал на дрова завалившийся полусгнивший забор. Он приладил доски к топчанам и даже нашел какую-то ветошь, чтобы занавесить оконце. Хлоу заботился обо мне, потому что отныне я всецело принадлежал ему.

Под притолокой я нашел выцветший от старости пакетик с семянами кабачков. Я содрал кожу на пальцах, выдергивая сорняки, и кое-как вскопал колуном местечко под старой яблоней с заскорузлыми ветвями. Два на три или около того.

Я кинул семена в землю и начал ухаживать за ними. Я не думал о фотографиях, разосланных по всему краю, я не думал о том, что теперь моя жизнь целиком зависит от мента, поймавшего меня, что над железной дорогой летает поисковый вертолет. Я страшно волновался, что кабачки не взойдут. Я думал о том, что будет, если они не взойдут. Но они проклюнулись и на пронизанной химикатами почве стали быстро набирать рост.

Этот псих ревновал меня к моим кабачкам.

Мы почти не разговаривали с Хлоу. В основном лежали, обнявшись, на траве или на топчане и занимались любовью Скорпионы очень любят трахаться. Я - Козерог. Козероги тоже очень любят трахаться. Говорить нам, в общем-то, было не о чем.

... В зарослях Хлоу нашел заброшенный куст жимолости, усыпанный крупными синими ягодами. Губы от них стали терпкими и почернели, как если бы Хлоу выпил банку чернил. Он съел почти все, что было на кусте, а потом нассал на кабачки. Мы валялись на траве рядом с обоссанными кабачками.

Если бы меня спросили, как выглядит Хлоу, я бы сказал: зеленые рысьи глаза и терпкие почерневшие губы.

... Иногда Хлоу рассказывал мне о внешнем мире. Первое время привозил газеты с моими фотографиями. Говорил, что я знаменит, и меня знают в лицо в каждом отделении. Он никогда не спрашивал, я ли грохнул в лесу того мужика. И так было ясно, что я. Нам не было никакого дела до того, чем мы занимались до той встречи на платформе.

Со временем мои фотографии в отделениях примелькались так же, как и фотографии других не пойманных психов, уркоганов и террористов. Появились новые беглецы. Мое лицо стало одной из деталей ментовского интерьера. Просто еще одно нераскрытое лицо…

...Он приехал вечером злой и голодный. За горизонтом кто-то медленно поворачивал налево ручку напряжения.

Вначале он молчал. Он ждал, что я заговорю первым. Зря, конечно, но я спросил, как дела.

Он орал, плевался и матерился. Он назвал меня пидарасом. Я промолчал. Он назвал меня гребаным психом... Я промолчал. Он проорал, что из-за этого пидора, то есть меня, сам чуть не стал пидором. Стал. Захлебываясь от ярости, он выдавил из себя, что на завтрашний день назначена операция по прочесыванию поселка и загаженной химзаводом территории. Он не хотел признаваться в том, что просто трусит. Со Скорпионами это бывает.

Странная ясность: меня почему-то не волновало, что будет, если меня найдут. Я очень беспокоился о кабачках. За ночь можно было удрать довольно далеко и даже замести следы. Но как я мог бросить их в этом бурьяне? Зато Хлоу был в ужасе от того, что будет, если узнают, что он покрыл беглеца, да еще и спал с ним. Но главное - никто больше не будет принадлежать ему. Скорпионы вообще любят волноваться по пустякам.

...И тогда он нассал на кабачки. Мне бы в голову не пришло ссать на кабачки из-за грядущего прочесывания местности. Ему бы в голову не пришло, что я могу сделать что-то серьезное из-за кабачков. Под стрижеными волосами на его виске пульсировала жилка. Колун был ржавый, тяжелый и измазанный землей. Зачем? Я не знаю. Просто я слишком долго молчал.

... Жилка пульсировала еще несколько секунд, а потом перестала. Наверное, я по-настоящему любил его.

... Я смотрел, как из-под головы Хлоу по земле растекается темная струйка и, не доходя до кабачков, медленно уходит в рыхлую землю. Шальная мысль шарманкой крутилась у меня в голове:

- Мой маленький брат не завял.

(с) Света ГУДЁЖ, 2005

Рассказ из середины 90-х.

ДЮК и ВЕНТИЛЬ

Маленький лысоватый человечек жонглировал четырьмя апельсинами на Новом Арбате. Бутафорские апельсины с треском падали на мостовую и катились, застревая в расщелинах истоптанных плит. Пахло дождем, дешевой шаурмой и "Мумий Троллем".
По выщербленной лестнице Дюк спешился в туалетный подвал, где толстая тетка в вылинявшей до небытия спецовке догадывала последнюю строчку огромного кроссворда. Здесь было намного уютнее, пахло подгоревшим картофельным пюре, сосисками, несвежими простынями и хлоркой.
Выгоревшая тетка приняла три монетки и небрежно кивнула. В кабинке кто-то только что проблевался, поэтому Дюк перешел в другую. Он кинул рюкзак на пол, сел на большого белого друга и призадумался. Оставалось только забыть о добропорядочном прошлом, чтобы сразу же покончить со всеми неприятностями. Или же оставаться добропорядочным до дорогой гробовой доски из дешевого дерева. Дюк не любил задумываться о смысле жизни, потому что все размышления сводились к мысли о бессмертии, но тогда надо было голодать, и о сытной жизни, при которой отпадало бессмертие. Выводом подобных размышлений был возврат к Маркесу и еще одно размышление о том, что жизнь в сущности своей совершенно бессмысленна, что навевало суицидальные тенденции. Вся эта бредятина основывалась исключительно на добропорядочности, поэтому, как только Дюк слез с унитаза, он нарочно не спустил воду. Он вышел и включил воду на полную мощь в раковине. Тетка отлучилась, оставив полный ящик мелочи. Дюк покусился было на нее, но подумал, что тогда это будет обычная мелкая уголовщина. Он взял кроссворд с недоразгаданным последним словом, сочтя, что это тянет на настоящее злодеяние. И по лестнице, уводящей в серое небо, кинулся вверх. Снизу послышались вопли толстухи, но Дюк был уже далеко.
Он пробежал мимо свежезапущенного фонтана, свежего, потому что все было подмороженно-свежее, а запущенного, потому что в нем валялись апельсиновые корки, использованные презервативы и прочая шелупонь.
На улице крутилась площадь. Дюк подсчитал, что в ней целых три круга, причем каждый крутится в свою собственную сторону. С одной стороны это было похоже на сцену Театра Советской армии, где Дюк однажды уютно проспал с открытыми глазами три часа во время "Рейволюции", с другой стороны навевало сомнительные мечты о вменяемости градостроителей. Круги ощерились дорожными знаками, регулировавшими центробежное движение машин, чтобы никто подолгу на площади не засиживался.
Очнувшись от своего первого недобропорядочного деяния, Дюк попытался доразгадать кроссворд. Злополучный пункт 148 гласил: "То, что сопровождает нас всю жизнь и то от чего мы настойчиво стараемся избавиться." Дюк постарался пересчитать незаполненные квадратики, но сбился, так как дальше трех цифр счета не знал.
Он полетел по брусчатке мостовой, смутно припоминая, что похож на какого-то человека, бегающего по крышам, и даже на минуту представил себе крышу в брусчатке, но потом плюнул и смоделировал спуск вниз. Под ногами вновь оказалась мостовая, правда, на этот раз, покрытая протертым в грязных потеках линолеумом, нагло косящим под паркет и уводящим в необозримые дали улиц. Уже начинало темнеть, и вся туманность вокруг только дожидалась третьего звонка, чтобы спрыгнуть на город. В оживающих и расползающихся витринах томно подмигивали бутылки, наполненные чем-то похожим на флюс для пайки. Страницы рекламных проспектов перелистывались по мере пробегания проспекта. Пожилая дама с начисто выбритой сумочкой в руках выгуливала по плитам мостовых ручную трехцветную черепаху. "Безобразие, - подумалось Дюку,- опять я начинаю мыслить категориями Шкловского, пора переходить на нормальный челобреческий язык". Очередную пакость Дюк совершил, наступив на коробку с мелочью, мирно свернувшуюся на ступеньках рядом с ветхой залатанной старушкой. Мелочь разлетелась и запрыгала вниз по затхлым, навсегда замороженным ступенькам перехода, а вместе с ней вниз потекла и ветошь. Пока прискорбное существо, кряхтя и матерясь, собирало дневную выручку, Дюк слинял вместе с табличкой "Памагите, караул, живу на вакзале" и осознал, что это было действительное вычурнейшее злодеяние, и никакому Раскольникову такое и не снилось.
Темнеющие улицы уже наполнились наметками сценария, возникающего мало-помалу в мозгу Дюка, подобно тому, как заплесневелый свитер вяжется из мотков разноцветной, изжеванной шерсти. Дюк набрел своим летящим шагом на огромный полуразобранный доходный дом, и полиэтиленовая занавесь из развевающихся полос стала превосходной декорацией. Дюк занялся сценографией прямо на ходу и подумал, что неплохо было бы перенести именно сюда крутящуюся трехчастную площадь. За неимением сценической техники он пристроил на левый край покосившийся силуэт фонаря с оголенными проводами и обугленным кругом вокруг. Выходило, как будто одного из тамплиеров поджаривали на костре, и с точки зрения Дюка совсем даже и пристойно. Пол расцветился тяжелыми пятнами канализационных люков, а в противовес контровому свету, придававшему шарм фонарю, направо загорелся огонек одинокого телевизора в отсвете его стеклянного витринного обиталища. Тут Дюка слегка сбил с толку любимый Зигмунд. Если фонарь - символ мужского начала, то для создания конфликта совершенно необходимо женское, ярко выраженное. Липкое и манящее. А как какое начало рассматривать телевизор? Если никакое, то противоречит это Зигмунду, да еще как. Если женское, то это уже слишком по-пелевински. А плагиатом Дюк заниматься не любил хотя бы потому, что всегда интересно самому с самого начала изобретать велосипед, хотя бы потому, что в результате получается пылесос. Промучившись основательно, Дюк понял, что женское начало должно эмпирически присутствовать в самой пьесе, которой еще не было. Для завершения сцены Дюк подкинул куда-то наверх фиолетовых шариков закопченных звезд, и не нашел ничего лучше, чтобы куда-то на задний план за тончайшую дымку последнего занавеса, поставить часовню как две капли коньяка похожую на рождественскую елку. Часовня делала сцену однозначно менее депрессивной, и маячила на заднике этаким светлым будущим. Дюк подумал еще, что неплохо слегка помять пространство. И засандалить за прозрачный занавес лесенку-стремянку для того, чтобы все не было египетски-линейным. Что, собственно, он и сделал немедленно, позаимствовав этот крошечный переходик вместе с газопроводом, над которым он был проведен. И часовня наполовину заслонилась огромным вентилем, который придавал специальный колорит всей сцене.
Третий звонок прозвенел неслышной россыпью ветряной музыки, повешенной где-то под куполом и оттого из зала невидимой.
На дымчатом занавесе проступил неясными шорохами второй состав, вроде бы живой, но больше необходимый для мебели. С вывески соседнего магазина Дюк снял главных действующих лиц - золотистые Моссельпромовские ножницы, разлетающиеся трескучей кадрилью по незаполненной авансцене, и огромную селедку с тусклым невидящим глазом. Тени на заднике стали приближаться, но Дюк умелым дыханием превратил их в остекленевшие сгустки мороза на грязи водосточной трубы, когда в кристалликах жидкости застревает вся копоть и неизвестные волокна, накопившиеся за год, абсорбированные из воздуха, и ждущие своего часа для того, чтобы с первой оттепелью рухнуть вниз, на голову зазевавшегося танцора кордебалета.
"Все равно, я - постановщик этого мира! - упрямо подумал Дюк,- и могу менять все, что захочу. И мне плевать, что нет женского начала. Значит, так оно и лучше, я вообще могу все изменить, сдернуть пластик декораций и изничтожить второй состав, да и первый тоже".
И одним мановением извилины, он стер все свои прежние усилия, и сцена открылась перед ним в своей восхитительной наготе. Лишь где-то в глубине тускло маячила всеми забытая обертка жвачки. Зато дом открылся полностью, всеми двадцатью восемью и тремя пятыми своих глухих зияющих и затягивающих внутрь окон. И Дюк узрел, что вот оно - несчетное количество женских начал, и даже не понял, которое из них выбрать.
Но он бросил моделировать эту сцену. Потому что его отвлекал трескучий звук бутафорских апельсинов, катившихся по расщелинам мостовой из неумелых рук безработного клоуна.

26 декабря 2026 года